Михаил Шлейхер

Пустыня имени меня

– Мы умрем, да, пап? - спросил он.

Я хотел промолчать, но все-таки подумал и ответил:

– Да.

Дети стали все-таки другими. Чего-то в них стало меньше. Еще я бы в свои девять на его месте. Что бы я сделал? Заплакал, наверное. Вцепился бы отцу в воротник и стал упрашивать что-нибудь придумать. А он – спросил, получил ответ и снова опустил глаза в свою игрушку. Как будто узнал, полетим ли мы после обеда в «World Of Child» на Луне.

– Ты не хочешь есть? – спросил я.

Он, не отрываясь от мониторчика, помотал головой.

Внизу пролетали дюны, такие же неподвижные и огромные, как два часа назад, похожие на вскинувшееся в шторме море, застывшее и окрашенное в красный цвет. Свет звезды падал на них, четким терминатором деля каждую на две части – темно-красную и черную, и не было конца этим огромным песчаным валам. Если бы только это море было морем! Впрочем, какая разница. Мы прожили бы на две недели больше.

Когда я заметил, что все системы в корабле полетели к чертовой матери, было уже поздно. Пока мы спали, корабль вынес нас к планете, вообще не указанной ни на каких картах. К тому же включилась сверх-световая, которой я не пользовался месяца три, и теперь можно было только догадываться, что это за звезды понатыканы вокруг нас и в какую космическую глушь нас занесло.

Как меня лихорадило, когда я все это увидел! Сначала я просто тупо рассматривал экраны, не веря, что такое может случиться. Такого не было еще никогда, разве что в прошлых веках, когда осваивали космос, и тогдашние громоздкие тихоходы даже взрывались и превращались в пыль от ошибки в программе. Потом я стал метаться по центральному салону и в компьютерном отделении, пытаясь что-нибудь исправить. Потом сел перед центральными экранами, стал руками растирать лицо и ругать себя за то, что два года не проходил техосмотр, не мог выкроить пяти часов. Но ведь кто знал?! И почему это могло случиться - уже случилось - именно со мной? Не с кем-нибудь другим, чужим, о котором бы потом рассказали по всем каналам, и я бы удивился и посмеялся – а именно со мной?

Я вспомнил тогда про телевизор, включил его и убедился, что он глух и нем. Потом я понял, что мы умрем.

Теперь уже пережито. За два часа, оказывается, можно многое пережить. Сейчас под кораблем несутся одинаковые безымянные дюны красной планеты, тысячи лет стоявшие в своем одиночестве до нас и останущиеся стоять после нас. Мы умрем, а они останутся теми же, лишь ненамного передвинутся куда-нибудь на север. Если здесь, конечно, бывают ветра.

Вскоре из-за горизонта вынырнула линия основного светотерминатора, мы влетели в ночь, и в центральном салоне зажегся свет. По числу засиявших панелей можно было видеть, что ко всему прочему топливо было на исходе. В наступившем полумраке Тоха отложил свою дурацкую игрушку и спросил:

– Пап, нам сколько еще лететь?

Про себя я поблагодарил его за то, что он не сказал «жить».

– Еще долго, – сказал я.

А потом понял, что он, возможно, имел в виду не это.

Мы с ним никогда не были друзьями. Это модно: трепаться о том, какие мы с моими детьми друзья, а вся дружба детей и родителей состоит при этом из двух-трех ежедневных слов о футболе и учебе и поцелуйчике на сон грядущий. Я никогда не целовал Тоху – во-первых, потому что большую часть жизни его просто не видел, таскаясь по своим планетам с лазерным настройщиком, а во-вторых… Во-вторых, не сентиментальный я человек, наверное.

А теперь мы остались вдвоем в моем стареньком (пожалуй, даже слишком) корабле, и я почти ничего не знаю о нем. Не знаю даже, как с ним общаться – как с маленьким или с большим? Вот чего, наверное, не хватает нашим детям – детскости. Я ни разу не видел, чтобы Антошка, скажем, плакал. Может, он и не плачет совсем. Кто знает… Разве что его мама.

Хочется есть. По своему обыкновению на завтрак я выпил кофе. Хорошо, что хоть он поел.

Я стал смотреть в темное небо с редкими крапинками чужих звезд и вдруг представил, как далеко находится наш дом. Миллиарды километров. Тысячи миллиардов шагов в черной бездне. Жутко.

Впрочем, не такая уж она и черная, эта бездна. Планета под нами намного темнее. Нет спутников. Как экваториальными земными ночами при облачном небе.

Вполне возможно, что всего в нескольких парсеках отсюда находится какая-нибудь жилая планета или коммерческая линия. Но где это? Может, у той синей звездочки, что горит ярче остальных? А может, в обратном направлении. Что вообще мы можем знать о направлениях в космосе, пусть даже мы вычислили скорость движения звезд? Впрочем, вычислили ли? Все эти оси координат – только уловка для обмана процессоров. Мы-то знаем, что не знаем ничего, по крайней мере догадываемся.

Что такое Марсианский Смерч, студневое движение Шарля, Феномен Мякиша или Полет На Плоскости Навстречу Себе? И другие придуманные пилотами названия для необъяснимого. Разведчики записывают их себе в бортжурналы, ученые создают разветвленные каталоги, поставщики удовольствий придумывают компьютерные удовольствия для детей. И это для того, чтобы иногда ловить себя на мысли, что мы об ЭТОМ ничего не знаем. К тому же я не знаю, о чем думает мой собственный сын. Мой собственный?

Мы сели на месте самого начала дня. Утро в красных дюнах, которые вернее называть просто барханами, ведь дюны – это там, где море.

Вокруг во все стороны до всех горизонтов – красные барханы. Огромное багровое солнце выползло из-за края планеты и движется по черному небу. Наш корабль стоит в чаше, стенки которой – те же барханы, наметенные неведомо чем, кем и зачем. Когда-то здесь были ветра… Потом атмосфера ушла, но я уже не хочу знать, почему. Мне нентересно.

Тоха вприпрыжку бежит ко мне сверху, по склону застывшей волны. В своем серебряном костюме, светящемся на фоне красного. Такой тоненький, с большим шлемом, за которым лицо. Мне становится жалко чего-то почти до слез.

– Пап, – говорит он, подбегая. – Отгадай, какой двигатель у корабля не работает, когда он поднимается с планеты массой 7 на 10 в 21-й степени тонн со скоростью сто метров в секунду, по траэктории с углом к поверхности планеты в шестьдесят градусов при том, что планета поворачивается ему навстречу?

Я усмехнулся: это была старая загадка.

– Запасной.

– Правильно, – сказал он, широко улыбаясь. – А правда, что на этой планете никого до нас не было?

– Похоже на правду.

– Но ведь, когда люди открывают Объект, они могут называть его как хотят. А так же все, что на нем находится. Это правда?

– Ммм, – сказал я.

– Тогда можно, я назову как-нибудь эту пустыню? Я понимаю, что мы не можем определить координаты планеты и не имеем права на открытие. Но мы же знаем, где находится пустыня – она находится на этой планете, а это уже кое-что! Так ведь?

Я снова помычал, глядя на свои башмаки.

– И я не хочу обижать других открывателей, ведь мы не Пионеры. Ты Сантехник, а я просто мальчик – а они будут Пионерами. А это совсем необидно, если я назову только одну пустыню – пусть она будет моей пустыней, окей?

– Окей, Антошка, – сказал я. – Если ты так хочешь…

Мы пошли вниз, завтракать. Вокруг, насколько хватало зрения, навсегда замерев, стояли барханы, одинокие, как люди в космосе. Одинокие, как барханы. В бесконечности вселенной ничто не делится на живое и мертвое, на разум и неразум – все тела – просто тела, точки, не влияющие на движение бесконечности. В конечном счете их просто нет. Мы умрем, потерявшись среди красного песка в пустыне без ветров, как бабочки в траве. И пусть наши дети не знают детства, а ученые не знают ничего, а Пионеры погибают в Студне Шарля. Нам нет дела до них, ни до чего. У нас есть завтрак в центральном салоне и пустыня, до краев набитая умершими красными дюнами. И пусть будет проклят тот, кто расскажет о нас по всем каналам телевизоров!

Об умерших в пустыне, в центр которой навеки воткнут шест с надписью на табличке: «Пустыня им. Меня».

Август 1995г.