|
|
|
|
|
|
|
||||||
|
|
||||||||||||
 |
||||||||
 |
 |
Утро в Тибете
Я сделал маленькую зарядку из тех упражнений, что запомнил со времен занятий шаолинь-цюанем. Потом стал умываться, с наслаждением драить зубы и отпаивать глаза водой, делая вид, что только что проснулся. Завтрак: яичница с сосисками и чесночный багет. Кофе. Плохой кофе, если честно. Я его не готовлю, я просто пользуюсь кофеваркой за 30 марок, но пока меня устраивает. Все равно у меня получается лучше, чем в турецкой закусочной в соседнем доме. У них кофеварка еще хуже. На глаза мне попалась бумажка – список доставленных книг с приложенным к нему чеком. Они забыли вложить в бандероль два томика. Надо бы позвонить, поругаться… но неохота. Не сегодня. И наверняка не завтра. Скоро я уезжаю. Надо не забыть взять с собой блокнот и карандаш. Меня легко облапошить, думал я, раскладывая по карманам рюкзака принадлежности писателя. После всех уже случившихся со мною бед я все такой же доверчивый, как пятнадцать лет назад, когда мальчишки из нашего двора брали поиграть мои игрушки и не отдавали назад. И вот недавно снова. Пришел ночью, стал жалобно умолять, вставал на колени, спрашивал, сильно ли он похож на бомжа. Говорил, что кончился бензин и сломался рефрижиратор в его мясовозе. Просил денег. Я, как последний дурак, дал. Даже оделся и пошел вместе с ним в мой банк, где и снял. И отдал. Он обещал вернуть утром. Я просидел дома всю ночь и день. Вечером пошел в полицию. И вот я уже знаю и адрес, и телефон. Да бог с ним, думаю я. Как-нибудь потом. Может быть. Зайду на днях к адвокату… Я положил в рюкзак Лема и Битова. Переоделся. Вся моя прихожая сияла и переливалась в утреннем солнце. За большим окном над входной дверью, в которое я глядел с лестницы, уже шмыгали машины, за шпиль некрасивой церкви в псевдоавангардном стиле цеплялись крохотные облачка рассеивающегося тумана, и желточек проснувшегося светила скользил над домами Гамбургского Шоссе. По тротуару проходили люди – на работу, на работу… Бедняги. Каждый день – одним и тем же путем, сквозь перекличку одних и тех же светофоров, по тем же тротуарам, мимо меня, глядящего на них с высоты своей маленькой лестницы – безработного. Счастливого. По крайней мере счастливого этим утром. И ведь тоже работал. Хотел заработать денег и поехать в Китай. Или в США – какая разница? Может быть, в Сидней, где у меня живет знакомый. Копался в пыльных компьютерах «Дженерал Электрик». Продираясь сквозь клочья пыли и чуть ли не паутину с дохлыми пауками к пластинкам оперативной памяти и серым винчестерам. Удивляясь, как все это еще работает. Стараясь не дышать, чтобы не выдуть на паркеты все то, что приобрел компьютер за год работы. Думая о том, что компьютеры – специфическая часть меблировки комнат богатых фирм, предназначенная для поддержания чистоты – что-то вроде пылесборников. Паковал посылки и бандероли с кофием и одеждой на рассылочном пункте «Чибо». За время работы там у меня создался образ счастливой и уверенной в себе семьи, пользующейся услугами каталога. Отец в кальсонах (либо пижаме) на велосипеде, с биноклем в руке и в темных очках. Мать – молодая, очень красивая женщина (таких в жизни-то встретишь) в белой блузке, временами с добавленной к ней порео – кусок шелка, наматываемый вокруг тела, обыкновенно на пляжах. Удивленный мальчик в зелено-полосатой пижамке и с задушенным жирафом в руке. И девочка-дочка – в розовой маечке, иногда в белых штанишках на помочах. На всю семью вдобавок пляжная палатка, пара теплых одеял и пизанская башня кастрюль. Работа в каталоге в чем-то роднилась с дзэн-буддизмом: рассматриваешь все это, любовно раскладываешь, чтобы не побилось и не помялось, а через секунду спихиваешь готовую посылку на конвеер и даже не провожаешь ее взглядом. Иногда в посылки на понравившиеся мне имена я вкладывал что-нибудь сверх: серебряное колечко или мужской ремень. Мне не жалко, а получателям будет приятно. Каталог не обеднеет. Я работал на телефонной линии в датской фирме. Hotline & support. Помогал недотепам-бизнесменам разбираться в их компьютерах. Сидели в одной комнате вшестером, с наушниками и микрофончиками у подбородков. Саппортили. В перерывах делились друг с другом персональными компьютерными феньками. Совсем недолго пробыл на складах системы магазинов «М&А». Зачеркивал старые цены и лепил новые. Огромный зал с бетонными полами. Радио умудрялось обходиться десятью песнями, выученными наизусть уже даже теми, кто не знал ни слова по-английски. Часто из динамика раздавалось короткое пиликанье и повеление такому-то явиться туда-то. Постоянное ощущение, что находишься в аэропорту. В «Дисетронике» программировал электронные коробочки к инсулиновым капельницам для диабетиков. Барменил в баре на берегу моря. Фасовал собачьи консервы в зоомагазине… Отовсюду уходил. Начинал опаздывать на работу, потом ругался с шефом. Скучно. Я допил кофе, выкурил первую – если не считать тех, что до завтрака, но те были еще ночью – толстую и крепкую (как у Набокова в «Даре») сигарету (у его героя была папироса) и открыл дверь на улицу. Постоял чуть-чуть на пороге, вдыхая утренний воздух, и подумал, что если бы воздух можно было видеть, то этот непременно оказался бы прозрачным кристаллом с искрой. Бриллиантиком. Раз уж его называют кристально чистым. Я закрыл дверь, поправил рюкзак на плече и пошел в направлении Моста и вокзала. Помахал рукой турку, открывающему закусочную. День начинался весьма неплохо. В последнее время все меньше таких начал. Просто оттого, что я слишком поздно встаю: когда день уже, собственно говоря, заканчивается, оставляя мне вечер и ночь. Интересно будет проследить: что же такое он может принести мне, этот хорошо начавшийся день? Возможно, я даже напишу что-нибудь сегодня. Ведь недаром я всю ночь копошился в интернете. Уже давным-давно я ничего не пишу. За два последних года не произвел практически ничего. За пяток месяцев 1996-го исписал несколько общих тетрадей плохим романом – и с тех пор как отрезало. Словесный запор. И главное – нет причины неписанию. Вернее, их несколько. Смена страны обитания (очень банально, происходит с каждым встречным, но никуда от этого не деться). Покупка компьютера и как следствие замена игры воображения игрой в виртуальном пространстве. Отсутвствие работы. Раньше думал: кабы мне кучу свободного времени, вот бы я расписался! Больше так не думаю. Огромное количество свободного времени превращается всего лишь в спячку до вечера и перманентное состояние псевдопохмелья. Нет стимуляционного фактора. Нет ощущения кратости жизни. Последнее возникает ночью, когда ложишься спать и понимаешь, что вот прошел еще один день, за который ты на 24 часа приблизился к смерти и ни на йоту к славе. И четвертая причина: желание этой самой славы, а не поиска своего «я» (или чего там ищут маститые писатели). Нет желания написать то, что хотел бы прочитать. Поэтому я иногда без иронии вспоминаю те школьные времена, когда записывал в тетрадочку стихи – в тайне от всех, только для себя. Подул свежий ветер, заставив меня задернуть полы куртки и защипнуть воротник у горла – это сквозь ряды малиновых кирпичных домиков я подошел к Мосту, ведущему из центра Киля в один из его злачных районов – Гарден. Мост висел над железнодорожными путями, уходящими с одной стороны к вокзалу, а с другой – рассыпаясь фейерверком или дельтой Нила – в дальние дали еще не существующих нехоженых стран. Одно из моих немногих любимых мест этого города – Мост. Каждый раз, проезжая и проходя по нему, я останавливаюсь на середине и выкуриваю сигарету рядом с шершавыми перилами, глядя то на фиорд и угадывающееся отсюда море, то на сверкающие рельсы. И после каждой такой сигареты хочется бежать, бежать, ехать отсюда куда-то… Чтобы видеть новые города и моря, чтобы изучать жизнь муравьев на крошечном пустынном вокзале незнакомого города, пропахшем гудроном и детством. И каждый раз, возвращаясь ночью в Киль, я чувствую любовь к этому маленькому светящемуся городку на берегу Балтийского моря. С качающимися катерами на причале в фиорде, с кинотеатром у вокзала и ратушей, облитой лунным светом и выглядывающей из-за малиновых крыш. Дома, думаю я, снова дома. Сегодня хороший день. Не только потому, что он начался рано утром, а воздух похож на бриллиант. И не только потому, что «мой» турок помахал мне в ответ связкой ключей и улыбнулся, а я нечаянно забрел на Мост, который был не совсем по пути. И не только потому, что я уезжаю сегодня. Не навсегда уезжаю. И не далеко. К родителям и сестре, которая на днях приехала из Москвы. Этот день хорош тем, что он – как лунный терминатор, как грань между тьмой и светом. Граница между прошлым и будущим. И может быть, я не запишу сегодня ни слова в свою записную книжку и не придумаю ни одного сюжета для рассказа. Просто сегодня начнется будущее. Уже началось, уже бежит секундная стрелка на моих «Сейко», отмеряя новый этап моей собственной истории. Я знаю, что когда-нибудь произойдет все то, о чем я мечтаю и думаю. Будут новые страны и новые моря, будут новые книги и новая работа – такая, которая приносит не только какие-то деньги, но и радость. И я уже знаю точно, что не умру в своей маленькой квартирке на Рендсбургер Ландштрассе, глядя в одно окно на прохожих и церковь в псевдоавангардном стиле, а в другое на грязный дворик с табличками «Парковка запрещена» и «Играть детям запрещено». Я еще не знаю, что будет, но я уже уверен в том, что оно все-таки будет. Даже если я сегодня ничего не напишу. Я пришел на вокзал и засунул в автомат пятидесятимарковую купюру. Потом долго ждал, пока железный жулик скинет в ящичек для сдачи оставшиеся сорок с лишним марок – мелочью. Купил сигареты и банку колы в кафе. Сел в зеленый поезд, выкрашенный уличными талантами в списки слов их лексикона. Задрав ноги на спинку переднего сиденья, я стал ждать отправления. Интересно, так чем же этот день отличается от предыдущих? Если ничем из вышеперечисленного? Просто тем, что все это собралось сегодня вместе и дополнило одно другое? А может быть, он ничем таким особенным и не является – ни лунным терминатором, ни границей? Но в любом случае я буду помнить его еще долго. Как помню какой-то совершенно незначительный день, проведенный мною в детстве у бабушки: маленькие волны в синем умывальнике; кукуруза, которую принес дед со своего поля; алыча – за окном с потрескавшейся краской на раме; бабушка за столом, пишущая письмо; запах дома, который никогда больше не повторится… Обыкновенный день, который навсегда останется в памяти необыкновенным. Поезд тронулся. Одновременно с нами с вокзала вышли и наперегонки покатились к дельте Нила два других состава. На «финише», где пути расходились и шли в разные стороны и в разные страны, мы оказались вторыми и поехали налево: после того, как один поезд ушел направо, и перед тем, как другой направился прямо. И был еще какой-то, четвертый поезд – он пришел навстречу и укатился в сторону вокзала. Там уже все приехали. Всего три станции отделяют Киль от той германской деревушки, где живут мои родители – этот путь я преодолеваю уже третий год, в среднем раз в две недели. Он кажется мне то слишком длинным, то слишком коротким. Все зависит от настроения. Промежуточные города исхожены мной еще два года назад, и все равно – в те поездки, которые кажутся мне слишком короткими, я успеваю заметить из окна вагона что-то новое и - интригующее, что ли… То это детская футбольная площадка, посыпанная истоптанным песком и отделенная от железнодорожного полотна металлической сеткой. То избушка на курьих ножках посреди миниатюрного немецкого перелеска, заполненного рыжими, косящимися на поезд, косулями. То забитый серыми досками вход в подземелье (скорее всего, очистные сооружения). Мне кажется, что – будь путь немного длиннее – я бы в конце концов обнаружил недалеко от полотна то, что искал всю жизнь. Я понятия не имею о том, что я всю жизнь искал, поэтому не знаю и того, что бы я обнаружил у дороги. Может быть, замок со спящей принцессой? Но мой путь к родителям всегда был длинною лишь в три станции, и пока я ничего не нашел. Но, конечно же, найду. Когда-нибудь точно найду. Когда-нибудь снова начну писать. Как раньше. Буду ложиться в полночь счастливый, потому что за день успел так много, и вставать в пять утра с мыслью о зубной щетке, кофе и продолжении вчерашнего романа (рассказа, эссе, повести…). Я начну писать – если не завтра, так через год, если не через год, так через двадцать – и когда-нибудь напишу ту единственную вещь, которую я хотел прочитать всю жизнь. Ведь сегодня день, который не мог не придти, которого я ждал все мое прошлое. Вот и моя станция. Мимо окон прополз фанерный домик почти пушкинского станционного смотрителя. Поезд замедляет ход и останавливается напротив вокзала. Я спускаюсь не перрон – на котором я проводил ежеутренние пять минут под круглыми светящимися часами, когда жил с родителями и ездил работать в Плен. Я вдыхаю воздух с запахом близких озер и пением утренних птиц. Я иду к металлическому парапету между путей – к подземному переходу с изрисованными маркером стенами. По утрам - в тайне от всех – увидеть его узоры мечтает каждый тибетский лама. Сейчас коробочка маленького подземелья вильнет, образуя совсем уж незатейливым прямой угол, и за углом переход выведет меня… 1 октября 1999 |
||||||
 |
||||||||